Меню

Авторы

Дама и фефёла

Автор: Николай Лесков 45 8 мин


Ученик вопросил мудрого: не знаю, жениться мне или нет?
Мудрец ему ответствовал: поступай как знаешь, — все равно будешь раскаиваться.

I

Весною 1894 года один из известных русских писателей высказал несколько смелых мыслей о том, какие подруги жизни лучше для литератора — образованные или необразованные. Разбиралось и то, какие удобства и неудобства представляются литератору в сожительстве с женщиною образованного и что он может встретить с простою женщиной малого развития. Предложенные вопросы, может быть, и несерьезны, но они не лишены своего интереса. К сожалению, возбудивший их автор почему-то, однако, не развил своих положений и не доказал их основательности. В другом бойком органе ему возражали и смешно и ехидно, но тоже не сказали ничего выясняющего дело. Верно, это так и должно быть, чтобы всегда оставалось сказать о женщинах нечто новое (Boufflers). Я тоже не имею ни малейшей претензии свести любопытный спор к какому-нибудь решительному заключению, но я хочу дать кстати подходящие иллюстрации, которые беру из моих воспоминаний о литераторской жизни.

II

Незадолго перед переходом Отечественных записок из рук Дудышкина и Краевского под редакцию Некрасова и Салтыкова в этом журнале работал один писатель, которого в нынешнем случае неудобно было бы называть по имени. В данном случае его имя и не важно, так как интерес представляет само положение лица и характер двух его подруг, из которых одна была дама, а другая фефела. Дама была его законная половина, а фефела — его беззаконница. Обе они имели для упоминаемого писателя очень серьезное значение во время его жизни и различно исполнили свое призвание к его потомству.

Я зазнал этого человека в 1865 году, когда Дудышкин напечатал в Отечественных записках одну его статью, которая в публике многим понравилась и привлекла автору благорасположение обоих редакторов, то есть Ст. Сем. Дудышкина и А. А. Краевского. Писателю назначили плату по восемьдесят рублей за статью, и это его повело к худу: он был совершенно счастлив и до того увлекся литературным успехом, что стал пренебрегать своими служебными обязанностями. Служба у него по его специальности была довольно сносная, и хотя она оплачивалась не щедро, а все-таки она обеспечивала, его вернее, чем литература. Но с этих пор он службою не дорожил, а занятиям литературою предавался с неудержимою страстью. К деньгам вообще он был не только не жаден, но даже почти равнодушен и в употреблении их безрасчетлив. К тому же он был очень нетребователен и спартански прост в своих привычках. Как ни есть и где ни жить — это для него было все равно, лишь бы только у него не была отнята возможность высказывать то, о чем он думал и что признавал за нужное и полезное для общества. Каков бы он ни был по его значению в литературе, но по характеру это был настоящий литератор, которому, кроме того, что делается в литературе, все трын-трава. И его нельзя было ни отманить, ни отбить от литературы, хотя бы ему при ней пришлось умереть с голода. Такие люди тогда между писателями встречались не в редкость: некоторые из них так верили в высокое значение своего литературного призвания, что не считали за важное потерпеть ради идеи не только лишения, но даже и муки… Вдобавок к этому настроению писателя его осетило еще другое искушение: к нему начали писать сочувственные письма разные незнакомки, и женские письма расшевелили в нем влюбчивость и фантазии. Словом, успех совсем вскружил ему голову, а дамские письма даже начали портить его характер и мешали ему исполнять все его обязанности — служебные, литературные и супружеские, так как писатель, на его несчастие, тогда уже был женат, и супруга у него была с характером. Женился он, кажется, еще студентом, и во всяком случае гораздо ранее, чем прославился в писательстве, а поставил он себя дома так неудачно, что жена считала себя очень умною, а его называла глупым и никак не хотела верить тому, что он может сочинить что-нибудь стоящее внимания. Это его сердило и оскорбляло, и он старался изменить в жене такой неблагоприятный для него взгляд, но достичь этого не мог. Более всего жене писателя казалось невероятным, что он может что-нибудь понимать о супружеских обязанностях, а внимание посторон них дам к ее мужу ее раздражало и довело ее до такой ярости, что она от оскорблений на словах перешла к обидным действиям и явилась к А. А. Краевскому возвестить ему свою победу и выразить журналу порицание за то, что через его посредство у ее мужа начались шашни с дамами.

А. А. Краевский выслушал ее, помычал и направил ее к Дудышкину, но сам встревожился, пробурчал несколько раз бог с ней и распорядился, чтоб ее к нему вперед не пускали.

III

Писатель был человек лет тридцати или тридцати двух, белокурый, маленького роста, очень слабый и нервный, с небольшими голубыми глазками и вихрястою шевелюрой. Нрав он имел добрый, но мелочный, раздражительный и, что называется, петушливый. Браком сочетался он по состраданию. Тогда такие благородные вещи тоже были в моде, и на них очень многие попались. Приятель мой был из числа этих счастливцев и очень горько расплачивался за свое великодушие. Супруга его имела над ним самые разносторонние преимущества: по ее словам, она была старше его только на пять лет, но по виду надо было думать, что разница была гораздо серьезнее, а притом она была крепкая, сильная, очень предприимчивая и обладала счастливейшим женским талантом — не бояться никаких скандалов. Обладая такими боевыми свойствами, дама притом была также чрезвычайно неутомима как в натиске, так и в преследовании. Муж с женою едва ли не с первых же дней брака не поладили, и с тех пор они постоянно жили очень дурно, а по переезде их в Петербург жена постаралась устроить так, что это скоро сделалось известно всем в редакции. Прием, для этого употреблявшийся, был простой: дама, с виду очень образованная, сама приходила в редакцию или в контору и жаловалась на мужа всем: Дудышкину, Краевскому и т. д. до конторщика Боголюбова, который выдавал деньги. Дама делала это не только без малейшей застенчивости, но и без всякой нужды, просто как бы по влечению души. Впрочем, может быть, она имела какую-нибудь цель понизить акции своего мужа, представляя его смешным и пошлым. Скромность она не уважал а и без всякого стыда рассказывала самые ужасные вещи о том, как грубо и бесцеремонно она обращается с мужем.

— Он хочет меня остановить жалкими словами, — говорила она. — Mais cest drole! {Но это забавно! (франц.).} Как же он может на это надеяться, когда я ему уже давно сказала, что я никакого скандала не боюсь? Je sais ce que jai faire! {Я знаю, что мне делать! (франц.).}

Она, однако же, скоро всем надоела, и Дудышкин перестал ее принимать, так же как и Краезский, но в контору она еще являлась и срамила мужа как только находила возможным. Ей, конечно, не верили, но, однако, все-таки она повредила мужу уж одним тем, и то сделала его смешным. Вдобавок она вооружила против него Краевского, которого она подстерегла раз на его пути от дома к Гимнастическому павильону и засыпала его претензиями, а когда он стал от нее убегать, повторяя: Ей-богу, ей-богу, я болен и ничего не могу! — она, не получив от него желаемого сочувствия, сказала ему вслух: Quel vieux idiot! {Старый идиот! (франц.).} — и бросилась в открытые двери Семионовской церкви, закричав с крыльца, что проклянет его перед образом. Краевский, впрочем, на нее не сердился и не оробел от проклятия, а говорил вечером: Бабы! я их знаю! И он, кажется, действительно знал баб, и потому в редакции дело писателя облаживалось хорошо, но не так это выходило в очах служебного начальства, к которому предприимчивая супруга тоже являлась и говорила там, что ее pique-assiette {Блюдолиз, прихлебатель (франц.).} не верит в бога: и непочтительно говорит о таких и таких особах, чего-де она, как институтка, не может сносить и доведет до сведения, потому что у нее есть дитя, которое надо воспитывать в добрых правилах. — Да! Je ne suis pas seule! {Я не одна! (франц.).}

IV

Чего хотела достичь эта супруга, того она, кажется, и сама не знала. Определенно она стремилась только получать его жалованье. Это она заимствовала где-то у жен фабричных рабочих, у которых мужья пропивают заработки. Хороший пример понравился ей: тогда любили народное. Правда, ее муж не пропивал заработка, ну, а все-таки…

— Je ne suis pas seule! Сделайте милость! Краевский приказал:

— Отдайте, отдайте!

Он знал женщин.

Муж как услыхал об этих изветах, так и заболел; больной он остался совершенно беспомощен при своей беспощадной тиранке. Мы жили тогда неподалеку друг от друга у Таврического сада, где я живу тридцать лет, и я два раза навестил больного и видел его в ужасной обстановке: раз я застал его в комнате, напитанной самым невыносимым зловонием, а в другой раз в комнате было открыто окно, и на больного страшно дуло.

Я спросил его, для чего открыто это окно в такой холодный день?

А он покачал головою и отвечал мне:

— Ах, знаете, я боюсь отгадать, что для того, чтоб я скорее умер!

Я встал и закрыл окно, а как это произвело соответственный звук, который был слышен за стеною, то оттуда из другой комнаты послышался гадкий сдержанный смех.

Затем я ушел, а больной вскоре поправился и, как ни в чем не бывало, пришел на редакционный вечер, который мне остался памятным по дебатированным тогда роковым вопросам о русском искусстве. Это было вскоре после достопамятной лекции, прочитанной в бывшем художественном клубе г-жою Якоби, которая тогда только что возвратилась в отечество и много сообщала о гарибальдийском движении, в котором она принимала живое участие и пользовалась приязнью итальянского героя. Теперь, когда после этого прошло около тридцати пяти лет, очень трудно передать то оживление и симпатии, которые вызвала эта лекция, произнесенная женщиной, о которой тогда говорили очень много интересного. Художники не только аплодировали, г-же Якоби, как даме, но и выражали настоящее удовольствие по поводу ее суждений о художественных вопросах. Тогда помощи для русского искусства искали повсюду и говорили то о профессоре Якоби, то о Микешине, которые тогда были в моде и наверняка могли спасти русское искусство, а зауряд вспоминали и Петра Соколова, и Зичи, и Сверчкова, и Клевера. И, несмотря на то, что все эти уважаемые лица были: напоены одним духом художников Александра и Дмитрия, о которых упоминается в книге Деяний апостольских, тогда, однако, находились удивительные люди, которые умели что-то различать в них. Но нашлись, впрочем, и такие, которым лекция г-жи Якоби не понравилась, — не нравилась она и нашему, писателю, которому было противно видеть вызванное ею возбуждение, и он захотел подвергнуть и лекцию и восторг слушателей критике. Статья о лекции в Троицком переулке, должна была явиться в той книжке, которая уже набиралась, но она не явилась вовсе, и автор ее едва уцелел.

В семействе критика произошли ужасные события.

Рассказ Николай Лесков: рассказы повести

Поделитесь с друзьями

storytelling.su



От автора (48)

  • Гора

    Рассказ Николай Лесков: рассказы повести

    Этот анекдот совершенно древний. Такой случай нынче несбыточен, как сооружение пирамид, как римские зрелища — игры гладиаторов и зверей.Египетские ночиГлава перваяОчень давно в Александрии египет...

    Автор: Николай Лесков

    • 56 9 мин
  • Очарованный странник

    Сказка Николай Лесков: рассказы повести

    1Мы плыли по Ладожскому озеру от острова Коневца к Валааму [Валаам — остров на Ладожском озере, где в начале XIV века был построен мужской монастырь] и на пути зашли по корабельной надобности в прист...

    Автор: Николай Лесков

    • 64 16 мин
  • Административная грация

    Рассказ Николай Лесков: рассказы повести

    Оскверни беззаконие всю землю и наполнена суть дела их вредная.Ездры III кн., гл. XV, 6.В наши смрадные дни даже в тиши меррекюльских песков никуда не уйти от гримас и болячек родной политики: мин...

    Автор: Николай Лесков

    • 52 12 мин
  • Запечатленный ангел

    Сказка Николай Лесков: рассказы повести

    1Дело было о святках [Святки — период от рождества (25 декабря) до крещенья], накануне Васильева вечера [День святого Василия — 1 января]. Погода разгулялась самая немилостивая. Жесточайшая поземная ...

    Автор: Николай Лесков

    • 59 9 мин
  • Грабеж

    Рассказ Николай Лесков: рассказы повести

    Глава перваяШел разговор о воровстве в орловском банке, дела которого разбирались в 1887 году по осени.Говорили: и тот был хороший человек, и другой казался хорош, но, однако, все проворовались.А с...

    Автор: Николай Лесков

    • 58 6 мин

    Вам может быть интересно

    • Макушка лета

      Июль не зря зовут "макушкой лета" Подернута пожухлостью трава. Все те же очень ранние рассветы, Дожди слепые,скушные слова. Слезой в глазах остались и застыли, Мы этот дождь слепой уже прости...

      Автор: Людмила Невара

      • 19 1 мин
    • Море... Чайки...

      Да - аа... - Хорошо стоять у мола И свежий бриз вдыхать морской... Смотреть как чайки место делят, Кружась над шхуной голубой... Проказник ветер временами , Мне треплет волосы слегка... И би...

      Автор: Влад Шейко

      • 20 1 мин
    • Носферату

      Лишь только наступает час забвенья, Когда весь люд уходит видеть сны, Творятся жуткие, кошмарные явленья Во все века во времена луны. Ночную тишь пронзает чей-то крик - Во сне иль наяву все это...

      Автор: Дезмор Роди

      • 48 2 мин
    • Театр перевëртышей

      Смешно и грустно в театре перевëртышей. Даются в жизнь они мошенниками всласть. Но для чего? Зачем сии манипуляции? Оказывается , есть зачем, Чтоб плюсы получать. А общество ведь загнивает. И за...

      Автор: Роза Горячева

      • 30 1 мин
    • Я исчезну во тьме…

      Я исчезну во тьме, загляни в мою душу. В ней давно свет потушен, не зажечь его мне. Я исчезну во тьме, где царит вечный холод. Я не дам тебе повод, усомниться во мне. Я исчезну во тьме, не ве...

      Автор: МироТворец

      • 39 1 мин

      Популярно на этой неделе